Неточные совпадения
—
Дьявол, а не женщина! — отвечал он, — только я вам даю мое честное
слово, что она будет моя…
Но глупый
дьявол, который подхватил и нес Федора Павловича на его собственных нервах куда-то все дальше и дальше в позорную глубину, подсказал ему это бывшее обвинение, в котором Федор Павлович сам не понимал первого
слова.
И с того часа он ровно переродился, стало у него на душе легко и радостно. Тут впервые понял он, что значат
слова любимого ученика Христова: «Бог любы есть». «Вот она где истина-то, — подумал Герасим, — вот она где правая-то вера, а в странстве да в отреченье от людей и от мира навряд ли есть спасенье… Вздор один, ложь. А кто отец лжи?..
Дьявол. Он это все выдумал ради обольщенья людей… А они сдуру-то верят ему, врагу Божию!..»
Вера в вечный ад есть вера в то, что последнее
слово принадлежит
дьяволу, злому Богу.
И неизвестно осталось, кому принадлежит последнее
слово — Богу или
дьяволу, Христу или антихристу.
— Э, батюшка, и на престоле цари — те же люди, от сетей
дьявола и они подчас ограждены не бывают, а этот Аракчей-то… одно
слово «бес, лести преданный», — желчно выражал свое мнение Зарудин.
— Да, боярин, кабы не ты, то висеть бы мне вместо их! А все-таки послушай мово
слова, отпусти их; жалеть не будешь, как приедешь на Москву. Там, боярин, не то, что прежде, не те времена! Кабы всех их перевешать, я бы не прочь, зачем бы не повесить! А то и без этих довольно их на Руси останется; а тут еще человек десять ихних ускакало; так если этот
дьявол, Хомяк, не воротится на Москву, они не на кого другого, а прямо на тебя покажут!
Это понял и сам Мардарьев и усиленно ломал себе голову, возвращаясь домой, зачем этому «старику-дьяволу», как непочтительно заочно думал о нем Вадим Григорьевич, понадобились этот, по его же
словам, ничего не стоящий вексель и прошение, так понадобились, что он предложил ему, Мардарьеву, сто рублей.
— Как вам будет угодно, ваше благородие, а добром ничего не поделаешь с этими желторожими
дьяволами. Извольте сами посмотреть, ваше благородие. Один отъедет, а другой, шельма, пристанет. Никак их, каналиев,
словом не отогнать. Дозвольте припужать их, ваше благородие, — докладывал осипшим от ругани баском Федотов старшему офицеру.
Матвей хотел ответить что-то очень внушительное, но в это время с одной из кроватей послышался сердитый окрик какого-то американца. Дыма разобрал только одно
слово devil, но и из него понял, что их обоих посылают к
дьяволу за то, что они мешают спать… Он скорчился и юркнул под одеяло.
Потом внушается родителям и даже требуется от них под страхом наказания за неисполнение, чтобы ребенок был непременно крещен, т. е. обмокнут священником три раза в воду, причем читаются никому не понятные
слова и совершаются еще менее понятные действия, — мазание маслом разных частей тела, стрижка волос и дутье и плевание восприемников на воображаемого
дьявола.
— Тут, барынька, в
слове этом, задача задана: бог говорить — доля, а
дьявол — воля, это он, чтобы спутать нас, подсказывает! И кто как слышить. В ину душу омманное это
слово западёть, дьяволово-то, и почнёть человек думать про себя: я во всём волен, и станеть с этого либо глупым, либо в разбойники попадёть, — вот оно!
И с усмешкою
дьявола он думает: «А любопытно, неужели в эти будущие пятнадцать — двадцать лет так уже смирится душа моя, что с благоговением буду хныкать пред людьми, называя себя ко всякому
слову разбойником?.. Каким же процессом может это произойти? И зачем, зачем же жить после этого?»
Фома смотрел на Щурова и удивлялся. Это был совсем не тот старик, что недавно еще говорил
словами прозорливца речи о
дьяволе… И лицо и глаза у него тогда другие были, — а теперь он смотрел жестко, безжалостно, и на щеках, около ноздрей, жадно вздрагивали какие-то жилки. Фома видел, что, если не заплатить ему в срок, — он действительно тотчас же опорочит фирму протестом векселей…
— Нет-с, ошибаетесь!.. Совершенно ошибаетесь, — возразил он, едва приходя в себя от трепки, которую задал ему его расходившийся катар. — Госпожа эта, напротив… когда он написал потом ко мне… О те, черт поганый, уняться не может! — воскликнул Грохов, относя
слова эти к начавшему снова бить его кашлю. — И когда я передал ему вашу записку… что вы там желаете получить от него лавки, капитала пятьдесят тысяч… Ну те,
дьявол, как мучит!.. — заключил Грохов, продолжая кашлять.
— Да к тому же этот самый рыжий
дьявол Малюта, — помяни мое
слово, не к добру зачастил он к нам, — на княжну свои глазища бесстыжие пялит, индо за нее страшно становится, как стоит она перед ним, голубка чистая, от страха даже в лице меняясь… — заметил, кроме того, Яков Потапович.
— Понимаешь ли ты, безумное животное,
слова твои? Чувствуешь ли велие окаянство твоё, безобразный? Лжёшь, еретик, не на покаяние пришёл ты, а ради искушения моего послан
дьяволом!
Начал я жить в этом пьяном тумане, как во сне, — ничего, кроме Антония, не вижу, но он сам для меня — весь в тени и двоится в ней. Говорит ласково, а глаза — насмешливы. Имя божие редко произносит, — вместо «бог» говорит «дух», вместо «
дьявол» — «природа», но для меня смысл
словами не меняется. Монахов и обряды церковные полегоньку вышучивает.
Константин. Ну, вот еще, «
дьявол». Испугать, что ли, меня хочешь?
Слова, глупые
слова, и больше ничего. К чему тут
дьявол? Которые люди святой жизни, так
дьяволу с ними заботы много; а мы и без него нагрешим, что на десяти возах не вывезешь. Но, однако, всякому разговору конец бывает… Хочешь — бери деньги, а не хочешь — сочти так, что я пошутил.
Опьяненные вином, они пели песни и смело говорили страшные, отвратительные
слова, которых не решится сказать человек, боящийся бога; безгранично свободные, бодрые, счастливые, они не боялись ни бога, ни
дьявола, ни смерти, а говорили и делали всё, что хотели, и шли туда, куда гнала их похоть.
Люди смятённые,
Дьяволовы пленные,
На вечные муки осуждённые!
Выслушайте
слово,
От чистого сердца,
От божьего разума сошедшее к вам…
Матрена. Да как же, батюшко, не исправить. Коли бы нас, дур, баб не били да не учили, так что бы мы были! Ты вот хошь и гневаться на меня изволишь, а я прямо те скажу: на моих руках ты ее и не оставляй. Мне с ней не совладать:
слов моих бранных она не слушает, бить мне ее силушки не хватает, значит, и осталось одно: послать ее к черту-дьяволу.
Женоподобный
дьявол склонил обрюзгшую голову на другую сторону и помолчал, как бы ожидая действия своих
слов на Вельзевула.
Дядя Никон.
Слово, да! Что ты, купец али генерал?.. Барский свояк ты и больше ничего… Чей у тебя ребенок, ну-ко говори!.. В том, значит, только и счастье твое, что твоя коренная у барина на пристяжке пошла, право, черти,
дьяволы экие!.. (Уходит).
Такого учителя выражали желание достать для русской школы в Меррекюле, чем надеялись и достичь большой экономии и пристыдить чухон; но прежде чем успели в этом, пришел в «собрание прихожан» мясник Волков и заговорил для всех неучтиво и неласково, будто при постройке дома для меррекюльской поповки исконный враг наш
дьявол смутил строителя так, что он и не мог хорошо различать своего от церковного;
словом, возглашено знакомое
слово «вор», и… пошло дело об обиде…
Но никогда ей так жалко не было, так страшно не было потерять его. Она вспоминала всю свою жизнь с ним, и в каждом
слове, поступке его она находила выражение его любви к ней. Изредка между этими воспоминаниями врывались в ее воображение искушения
дьявола, мысли о том, что̀ будет после его смерти и как устроится ее новая, свободная жизнь. Но с отвращением отгоняла она эти мысли. К утру он затих, и она заснула.
В самый же день 25 февраля, когда было опубликовано постановление, я, проходя по площади, слышал обращенные ко мне
слова: «Вот
дьявол в образе человека», и если бы толпа была иначе составлена, очень может быть, что меня бы избили, как избили, несколько лет тому назад, человека у Пантелеймоновской часовни.